Прости, не было рябчиков


Моя мама очень легко относилась к деньгам. Однажды мы оказались в сложной финансовой ситуации. Фактически не хватало на еду. Надо было прокормить четыре рта: мамин (она без работы), мой (13 лет), отца (алкоголик) и кота Персика.

Мама поехала к сестре занимать деньги. Заняла ровно столько, на сколько мы сможем прожить неделю.

— А дальше решим, — сказала она сестре, которая предлагала больше.

Мама вернулась домой в плохом настроении. Она не любила занимать. Говорила: «Занимаешь чужие, а отдаешь свои».

Я была дома, и только что последнюю банку кильки в томате скормила коту, которому больше нечего было есть.

— Иди сходи в магазин, — сказала мне мама. — Деньги в сумке. А у меня что-то давление.

Я понимала, что это давление ответственности на психику загнанного в угол человека.

Я одела куртку и взяла мамину сумку. Она была аккуратно разрезана вдоль. Дырка напоминала открытый в ужасе рот. Кошелька внутри не было. Была старая помада и носовой платок.

— Мааам…- я вошла в комнату прямо в обуви. Показала ей разрезанную сумку.

— О, Господи, — заплакала мама.

Она все поняла. Что своих придется отдавать в два раза больше, чем рассчитывала.

Спустя час она собралась и поехала к сестре. Был вечер, темнело.

— Мам, купи что-нибудь поесть на обратном пути, а то уже закроются магазины…

— А что тебе хочется?

— Рябчиков с ананасами, — пошутила я. — Какая разница, что мне хочется? Купи нам кефира и хлеба, а коту — консервов. Не до шика уж, не будем колбасу и сыр брать.

Я осталась ждать маму дома.

Спустя пару часов она вернулась домой в отличном настроении.

— На, тащи пакет на кухню, — сказала она, передавая мне продукты.

Я покорно потащила, резко дёрнула и у пакета порвалось дно.

На пол вывалилась скумбрия горячего копчения (мы с мамой обожали ее есть с картошкой), колбаса , сыр, консервы и…ананас!!!!

— Что это? — ошарашенно спросила я.

— Один раз живем, — ответила мама на какой -то другой вопрос.

— Я не поняла, ты умирать собралась? А на меня долги повесить? — шутливо уточнила я. — Откуда эти явства? Ты банк ограбила?

— Оль, я заняла денег , потом зашла в магазин, купила хлеб и кефир, и чувствую — сейчас расплачусь. Настроение гадское. Не хочу я кефир этот. Думаю, сейчас приду домой, буду есть хлеб и пить воду, и ребенка своего тем же кормить, и вообще с ума сойду от тоски. А денег на скумбрию хватало. Ну я и… Как говорится, гуляй, рванина…

— Мам, я правильно понимаю, когда мы все это съедим — а это уже завтра, потому что у нас четыре рта — то мы останемся без денег и без еды?

— Вот и решим эти проблемы завтра! — весело сказала мама. — Найду работу. Или пойду в богатые дома убираться. Меня вон зовут. А сейчас , дочь, свари-ка картошечки, да со скумбрией… А ананас на десерт. Прости, рябчиков не было …

Я чистила картошку молча, отвернувшись и низко наклонив голову. Мне не было весело, и я не предвкушала пир горой. Мой желудок вообще сжался от ужаса, в предвкушении завтрашнего дня.

Я была расстроена и напугана. Мне 13, я уже все понимаю.

Знаю, что будет завтра. Завтра мама будет глухо рыдать в подушку. Потому что она в тупике.

Она была заместителем директора на большом заводе, производящем мрамор.

Полгода назад там пропал вагон с мрамором. Было расследование. Под подозрением — все. От верхушки — до уборщика. И мама тоже.

Маму поразило, что она — как все. Также ходит на допросы, также отвечает на каверзные вопросы следователей.

Мама — клинически порядочная женщина. Никогда ни у кого шпильки не взяла. На заводе работает много лет. Предана ему. Доросла до зам директора, хотя она без высшего образования. Как ее можно было подозревать?

Мама расценила это как предательство. И уволилась.

Я не понимала причин ее увольнения. Ладно бы подозревали ее одну. Но ведь всех!

Увольнение выглядело подозрительно. Как будто у мамы «рыльце в пушку». Это фраза следователя, который не мог понять, откуда такое резкое «собственное желание» возникло у подозреваемой.

Это потрясло маму еще больше.

Что никто не понял и не поддержал ее увольнения. И не заступился перед следователем.

На самом деле, я думаю, она не хотела увольняться. Она хотела показать заводу, как сильно она возмущена ситуацией, и пригрозила отнять у него самое ценное — себя.

Но ее заявление неожиданно молча подписали. Чем просто добили маму.

Никто не валялся в ногах, не умолял о прощении.

Мама ждала другого.

— Ну как мы могли даже предположить, Нина Ивановна, что вы причастны к преступлению, глупые мы, глупые! — должны были сказать все.

Но не сказал никто.

Спустя месяц нашли виноватых. И вагон нашли. И это, конечно, не мама. Все выдохнули.

Мама стала ждать извинений. И умоляний вернуться. Но телефон молчал. Молчал. Молчал.

Никто не звал назад. Никто. Не звал.

А два месяца назад мама узнала, что ее должность сократили. Сгорел мост, по которому можно вернуться в прошлую жизнь.

А тут и накопления проелись. Из накоплений — только совесть и порядочность, подрубленные обидчивостью.

Завтра мы доедим эту скумбрию с картошкой. И мама будет рыдать. Потому что надо идти «говно за другими выносить». И это после зам директора завода!

Очень такой расклад бьет по самооценке. А вдруг на заводе узнают, как низко она пала?

— Мам, а почему не попробовать вернуться на завод? На другую должность?

— Куда? В коллектив к предателям?

— Ну, к каким предателям? Они просто делали то, что должны.

— Ни один. Ни один, Оля, меня не остановил.

— А зачем ты писала заявление? Чтобы остановили? Кто? Люди в таком же стрессе?

— Человек должен всегда оставаться человеком. А не шакалом.

Я вздыхала. Уходила к себе ни с чем. Каким шакалом? Кто?

Потом к вечерним процедурам отхода ко сну добавится мамин глухой плач в подушку. Если придти и гладить маму по голове , то она скажет, сквозь слёзы: «Никогда, никогда так не делай».

И будет не понятно: как не делать? Не увольняться? Или не обижаться? Или не гладить по голове? Или что?

А потом, когда она заснет, я приду в свою комнату, буду тихо сидеть и как будто смотреть телевизор…

Я не любила эту мамину беспечность: потратить то, чего нет, на то, без чего можно прожить. Я бы, наверное, на ее месте эти деньги, что на неделю, растянула на две.

Меня пугала перспектива голодать.

Я не знала, насколько она вероятна, но «а вдруг»?

Я помню, как обещала себе в тот период относиться к деньгам ответственно и строго, не быть транжирой, и всегда помнить, что копейка рубль бережёт.

Я даже боялась есть ту скумбрию. А вдруг это в последний раз?

Сейчас мамы уже нет. С того момента прошло более 20 лет.

Я отношусь к деньгам легко. Слишком легко. Я не смогла обмануть гены.

Образно говоря, я всю жизнь покупаю скумбрию с ананасами на последнее.

И не знаю как может быть иначе.

Я импульсивна и наивна. Легко теряю и не жалею. Просто пытаюсь сделать выводы.

Сейчас у меня период финансовых потерь. Все, во что вкладываю, прогорает. Вплоть до мелочей. Перегорает техника, разбиваются планшеты, летят штрафы…

Но я спокойна. Потому что не количество денег является ступенькой ко внутренней гармонии, а лишь свобода от них. Не в смысле, что я хиппи и призываю жить без денег.

Я про то, что вся моя лента выясняет, сколько им надо денег для счастья. Какая сумма — входная точка в душевный дзен? Сто? Двести? Миллион?
И мне хочется крикнуть сразу всем: для счастья, как такового, не надо денег. Не существует суммы, которая вас может осчастливить, если вы не в ладу с собой.

Перенастройте внутренний компас. Он не должен указывать на кошелек. Он должен указать вам Путь к себе самому. Если уж вы вынуждены мыть полы, то мойте их не ради зарплаты. А чтобы было чисто. Это же две совсем разные мотивации. Первая — про зависимость.
Вторая — про свободу.

Моя свобода пахнет скумбрией. И немножко ананасом. Спасибо тебе, мама, за этот урок.

Я тут продавала пакет новых детских вещей. Совсем новых, брендовых, с бирками. И молокоотсос. Новый. И люльку. И шезлонг. И конверт теплый. Хотела продать вещи пакетом какой-то будущей маме.

Примерная их стоимость — тысяч 30.

Но я написала в объявлении — 10.

И вот неделю я высылала всем вопрошающим фотки, отвечала на вопросы, тратила время и раздражалась.

Думала: зачем я это делаю? Несколько раз прям хотела рандомно написать любой женщине из интересующихся: да заберите бесплатно, блин. Только скорее.

А то эти сомнительные деньги… Столько усилий, столько времени сожрали. Этот пресловутый кефир с хлебом…

Сейчас я после встречи приехала к дому, и не найдя парковки, проехала в соседний двор. Там, на скамейке на площадке сидела глубоко беременная женщина, вытянув ноги.

Я парковалась практически напротив нее. И заметила, что она морщится. И подошла. И спросила:

— У вас все хорошо? А то видно, что не совсем…

— Да нет, спасибо, я в порядке, — улыбнулась женщина. — Просто присела передохнуть.

Я уже хотела уйти, но… Заметила ее пальтишко, которое не сходится на животе, и сапоги со стоптанным каблуком.

И почему-то, повинуясь порыву, уточнила :

— А вам не нужны детские вещи? У меня от дочки остались?

— Ой, — женщина стала пунцовая. — Очень нужны. Очень. Мужа сократили. Сейчас ищет экстренно новую работу… очень переживаю.

— А вы далеко живете?

— Вон в том доме, через мост.

— Отлично. Ну пойдемте тогда в гости. За обновками…

— Да вы что? Серьезно? Вы понимаете, я ведь вот сижу сейчас на скамейке, и прям вот думаю, как мы будем, что мы будем, на что жить? Мне же рожать через месяц. Я не смогу работать сначала. А муж такой …скромный. Не умеет себя отстоять. А тех копеек, что сейчас есть, еле-еле на еду… И я думаю, Боженька, ну что же делать ? И тут вы!

— Ну считайте, что я к вам от Боженьки, — смеюсь я.

— Я так и думаю, — торопливо и восторженно говорит девушка. — Бог дал ребенка, Бог дал и на ребенка.

…Полчаса назад Оксана и ее муж Витя разгрузили мою машину, забитую дарами для младенчика.

— Можно вас обнять? — спросила Оксана чуть не плача. — Вы наш ангел — хранитель. Что мы вам должны?

— Вы мне должны родить здорового ребенка, — говорю я на прощание и машу рукой.

Фотографироваться мы не стали. Оксана боится сглаза и плохо выглядеть на фото из-за отеков.

Мы обнимаемся и договариваемся погулять с детьми семьями через пару месяцев. Катюниной подружке уже должен будет месяц исполниться.

Я снова еду домой, и снова паркуюсь далеко от подъезда. Выхожу из машины, с наслаждением ловлю свежий воздух.

Мне ужасно хорошо на душе. Тепло и спокойно. Я бы сказала гармонично.

1821