Встреча на вокзале

Встреча на вокзале

354

“Вокзал – место, где душе всегда неспокойно. Люди снуют туда-сюда, каждый озабочен чем-то своим: ожиданием поезда, покупкой билета или поиском места, чтобы присесть. Приходили и уходили поезда. Вокзал пустел и снова наполнялся. И только в одном его месте не происходило никаких движений.” В конце зала ожидания пригрелась старушка. Вся в черном. Сухонькая. Сгорбленная.

Рядом лежит узелок. В нем не было еды – иначе старушка в течение суток коснулась его хотя бы раз. Судя по выпирающим углам узелка, можно было предположить, что там лежала икона, да виднелся кончик запасного платка, очевидно, “на смерть”. Больше ничего у нее не было. Вечерело. Люди располагались на ночлег, суетились, расставляя чемоданы так, чтобы обезопасить себя от недобрых прохожих. А старушка все не шевелилась.


Нет, она не спала. Глаза ее были открыты, но безучастны ко всему, что происходило вокруг. Маленькие плечики неровно вздрагивали, будто зажимала она в себе какой-то внутренний плач. Она едва шевелила пальцами и губами, словно крестила кого-то в тайной своей молитве. В беспомощности своей она не искала к себе участия и внимания, ни к кому не обращалась и не сходила с места. Иногда старушка поворачивала голову в сторону входной двери, с каким-то тяжким смирением опускала ее вниз, безнадежно покачиваясь вправо и влево, словно готовила себя к какому-то окончательному ответу.

Прошла нудная вокзальная ночь. Утром она сидела в той же позе, по-прежнему молчаливая и изможденная. Терпеливая в своем страдании, она даже не прилегла на спинку дивана. К полудню недалеко от нее расположилась молодая мать с двумя детьми двух и трех лет.

Дети возились, играли, кушали и смотрели на старушку, пытаясь вовлечь ее в свою игру. Один из малышей подошел к ней и дотронулся пальчиком до полы черного пальто. Бабуля повернула голову и посмотрела так удивленно, будто она впервые увидела этот мир. Это прикосновение вернуло ее к жизни, глаза ее затеплились и улыбнулись, а рука нежно коснулась льняных волосенок. Женщина потянулась к ребенку вытереть носик и, заметив ожидающий взгляд старушки, обращенный к дверям, спросила ее: “А кого вы ждете? Во скилько ваш поезд?”. Старушку вопрос застал врасплох.


Она замешкалась, засуетилась, не зная, куда деваться, вздохнула глубоко и будто вытолкнула шепотом из себя страшный ответ: “Доченька, нет у меня поезда!”. И еще ниже согнулась. Соседка с детьми поняла, что здесь что-то неладно. Она подвинулась, участливо наклонилась к бабушке, обняла ее, просила умоляюще: “Скажите, что с вами?! Ну, скажите! Скажите мне, – снова и снова обращалась она к старушке. – Вы кушать хотите? Возьмите!” И она протянула ей вареную картофелину. И тут же, не спрашивая ее согласия, завернула ее в свою пушистую шаль. Малыш тоже протянул ей свой обмусоленный кусочек и пролепетал: “Кушай, баба”. Та обняла ребенка и прижала его кусочек к губам.

“Спасибо, деточка”, – простонала она. Предслезный комок стоял у нее в горле….

И вдруг что-то назрело в ней и прорвалось такое мощное и сильное, что выплеснуло ее горькую беду в это огромное вокзальное пространство: “Господи! Прости его!” – простонала она и сжалась в маленький комочек, закрыв лицо руками.

Причитала, причитала покачиваясь: “Сыночек, сыночек… Дорогой… Единственный… Ненаглядный… Солнышко мое летнее… Воробышек мой неугомонный.… Привел.… Оставил”. Она помолчала и, перекрестившись, сказала: “Господи! Помилуй его грешного”. И не было у нее больше сил ни говорить, ни плакать от постигшей ее безысходности. “Детки, держитесь за бабушку”, – крикнула женщина и метнулась к кассе.

“Люди добрые! Помогите! Билет мне нужен! Старушку вон тую забрать, – показывала она в конец зала – Мамою она мне будет! Поезд у меня сейчас!”. Они выходили на посадку, и весь вокзал провожал их влажными взглядами. “Ну вот, детки, маму я свою нашла, а вы – бабушку”, – сияя от радости, толковала она ребятишкам. Одной рукой она держала старушку, а другой – и сумку, и детей. Я, глядя на них, тихо молилась и благодарила Бога за эту встречу… “